Танцующая с ангелами - Мила Менка

Круминьш выждал паузу. Он размышлял, стоит ли говорить отцу Иветты о том, что теперь появились основания сомневаться в случайной смерти его дочери. Решил пойти ва-банк:

– Один единственный вопрос: чья это кровь? – и он показал мужчине голубую ленту с характерным пятном.

Янис отступил назад. Девочки окружили Эдгарса.

– Это же лента с платья Иветты! – послышался тонкий голосок Мирны. Янис грубо схватил её за руку, и стиснул так, что девочка заплакала от боли.

– Что раззявили рты – забирайте корзины, и живо домой! – крикнул он старшим девочкам, и обернувшись к Круминьшу, прошептал:

– Я не знаю, где Вы взяли это, откуда эта ткань, и что на ней за пятна… но к моей дочери они не имеют никакого отношения! Прощайте, господин судебный следователь!

Он быстрым шагом направился к дому. За ним, таща тяжелые корзины, пытались угнаться его дочери. Плач Мирны долго ещё слышался Эдгарсу, но потом его поглотил шум реки.

Вернувшись в дом Нагеля, Эдгарс написал две записки, и попросил Ивара доставить их по назначению. Первая была адресована доктору Митичу, снимавшему неподалеку дачу. Вторая записка содержала текст телеграммы жене Круминьша – Айе.

– Никак появились новости в деле малышки Иви? – спросил Нагель, пряча записки в карман.

– Я все объясню тебе позже, дружище, а сейчас поезжай и привези скорее доктора. Постарайся нигде не задерживаться и ни с кем не разговаривать.

Проводив Ивара, Эдгарс отправился на деревенское кладбище, раскинувшееся на поросших вереском холмах. Ветер раскачивал верхушки стройных сосен, которые словно древние воины охраняли подступы к могилам.

Эдгарс быстро нашел последнее пристанище бедной девочки по свежей земле и куче лапника, закрывающего могилу сверху. Размышляя о вечном, Эдгарс сел неподалеку. Вдруг хрустнула ветка, и рука Круминьша сама легла на кобуру, прежде, чем он успел сообразить, что мог означать этот треск.

– Эй! – крикнул он. – Выходи немедленно, я тебя видел! (на самом деле, Эдгарс только приблизительно знал, откуда раздался звук – слишком глубоко был он погружен в свои думы.)

Из кустов послышалось глухое сопение – теперь Круминьш наверняка знал, что там кто-то прячется.

Он взвел курок, и начал приближаться к кусту бузины, буйно разросшемуся на старой, безымянной могиле.

– Не стреляйте, я выхожу! – послышался пьяный голос, и вскоре взору сыщика предстала взъерошенная башка: в волосах застряла засохшая трава, щека затекла, а на ней четко отпечатался кладбищенский дерн – скорее всего, бродяга спал на одном боку. Это был крупный мужчина с детским лицом.

– Кто таков? Что здесь забыл? – не выпуская из рук оружие, спросил Эдгарс.

– Минька я. Спиридонов сын. – он утер нос рукавом рубахи.

– Что делаешь на кладбище? – сдвинул брови Круминьш.

– Я… я… матушку пришел проведать. Померла она год тому…

– Молчать! – разозлился Круминьш. – Правду говори!

– Так я и говорю… – глаза детины наполнились слезами – Как матушка померла, я, чтоб схоронить её, задолжал… вот, теперь работаю на мельнице, чтобы отдать долг. А сегодня вот выходной, матушку навестить решил.

– Ладно… – смягчился Круминьш, убирая пистолет на место. – Один здесь, что ли?

– Один – кивнул головой Минька.

«Эдакий здоровяк может пригодиться» – подумал Круминьш.

Отпустив незадачливого Миньку, Круминьш сделал крюк по кладбищу, читая надписи на плитах и крестах. Одна плита привлекла его внимание особо – под ней четыре года назад была похоронена девочка, ровесница Иветты. Странным показалось то, что и день, и месяц рождения и смерти Иви совпадали с днем рождения и днем смерти девочки, похороненной здесь. Несмотря на то, что могилка была относительно свежая (всего четыре года) – никто не ухаживал за ней – плита успела врасти в землю и покрыться зеленым мхом, из чего Эдгарс сделал вывод, что маленькая покойница, скорее всего, сирота. Об этом свидетельствовала и дешевый материал – ракушечник, из которого была сделана плита – ещё пара лет, и разобрать выбитое на ней имя будет почти невозможно. Круминьш записал имя девочки в блокнот – Каролина.

Конец ознакомительного фрагмента.